Прочь
 из гинекея

Писательница Оксана Васякина написала для нас эссе о прядении как метафоре — и о нитях, которыми мировая культура, от «Одиссеи» Гомера до «Меланхолии» Ларса фон Триера, сшивает себя — и нас — с жизнью.

Ольга: лопасть

В доме моей прабабки по материнской линии в самой дальней комнате стояла прялка. Уже взрослой я видела такие в музеях и на картинках в альбомах, посвященных текстильному искусству. Мне не по себе от мысли, что Ольга, моя прабабка, использовала прялку, идентичную той, на которой служанки Пенелопы готовили нить для погребального полотна Лаэрта.

Знание, что моя прабабка пользовалась изобретением бронзового века, заставляет меня ощущать собственную древность. Прядущую Ольгу я не застала, с ней случился инсульт, когда мне было лет семь. Так что строчка Мандельштама как прялка, стоит тишина мне понятна на опытном уровне. Когда Ольга еще пряла, в ткачестве уже не нуждались — бумажное, синтетическое и шерстяное полотно покупали в магазине. Но собак все равно вычесывали и несли ей шерсть, грубую нитку разбавляли покупной синтетикой (иначе спаришься) и вязали из нее носки, варежки и даже свитера. Эту одежду чинили Ольгиной же нитью, а когда носки и свитера изнашивались, распускали, смешивали пряжу нескольких вещей и вязали новое — на что хватит. Лет до пятнадцати я носила шерстяные носки, их связала моя бабка, пряжа осталась еще от Ольги. Это выражение, осталась еще, есть языковое выражение связи поколений.

Когда после смерти матери я разбирала вещи, нашла две заготовки кухонных полотенец. Их в моей семье делали из покупного материала, грубоватого, с сиреневыми и оранжевыми полосами. Помню, как в институте меня впечатлил факт, что древние строители переносили на камень узоры, прообразом которых являлись ранее конструктивно необходимые элементы: гвозди, например. То же с этими заводскими полотенцами  — на ощупь и по цвету они походили на домотканые. Мне достались два последних отреза: каждый не длиннее полуметра. Эти ткани моя бабка покупала рулонами и делила между женщинами семьи, дарила подругам и коллегам. Полотенца я обметала вручную — на машинке я кое-как умею шить, но иметь ее нет смысла.

Чтобы писать этот текст, я открыла приложение Ulysses на своем макбуке, я, как писательница, могла бы пококетничать: отослать читателя к этимологии слова текст, а шелест клавиш сравнить с шумом маховика прялки. Но мне не хочется об этом писать.

Хочу писать об единичности? Не могу подобрать слово, единоличности? Кажется, то, что нужно. Единоличница — звучит как упрек, и прекрасно. Прядение, ткачество, шитье, вышивание — дело коллективное. В голове всплывают выученные образы русской старины: лучина, несколько женщин, подхватывая песни и нити друг друга, смеются, обсуждают дела, делятся сплетнями. Под вечер к рукодельницам присоединяются парни, начинаются брачные игры. Никакой тишины, прочные нити судеб вплетаются в общинную канву, предопределяют рядки и стежки, которые сделают сестры, дочери, внучки, правнучки…

Пенелопа: основа

Когда Пенелопа, услышав грустную песню о возвращении ахеян из Трои, спускается к пирующим женихам и просит певца прервать рвущую ей душу песню, ее просьбу пресекает юный Телемах:

…занимайся, как должно, порядком хозяйства, 
Пряжей, тканьем; наблюдай, чтоб рабыни прилежны в работе 
Были своей: говорить же не женское дело, а дело
Мужа, и ныне мое: у себя я один повелитель… ^{1Цитаты из «Одиссеи» приводятся в переводе В. А. Жуковского.}

И Пенелопа, не смеющая ему перечить, возвращается в гинекей, женскую половину дома. Про хитрость Пенелопы мне рассказали в школе. Меня восхитила глупость женихов — они что, не видели, что саван для Лаэрта не увеличивается? Мне тогда не сказали, что в гинекей мужчин не пускали. Но больше всего меня восхитило упорство Пенелопы и прочность ее нити — любой человек, хотя бы раз в жизни распускавший край ткани, знает, что нитка изнашивается и, повторно вдетая, она уже не такая крепкая. Дальше шло размышление: не значит ли это, что пряхам Пенелопы пришлось напрясть в тысячу раз больше нити? Теперь в обмане Пенелопы я читаю онтологический смысл, — удача: у слов время и веретено один праславянский корень, в переводе Жуковского смысловая связка выражена самым точным образом:

…когда, обращеньем времен приведенный, четвертый
Год совершился, промчалися месяцы, дни пролетели…

Одна из служанок раскрыла обман Пенелопы.

Женихи требовали, чтобы хитроумную царицу Телемах выгнал из дома. Но сделать этого он не смел. Скорее всего, причиной стали отголоски матрилинейности, например, пишут историки, потому Менелай, вернув Елену, ее не убил, а преспокойно сидел рядом с ней на пиру. Но мне хочется думать, что Телемахом руководил страх: выгнать Пенелопу из дома значило сделать ее единоличной. Что-то мне подсказывает, что распускала полотно Пенелопа тоже в одиночку.

Арахна: поперечная

В античности была еще одна ткачиха-одиночка. Родившаяся в ничтожном доме незамужняя Арахна богиню Афину, покровительницу ремесел, не признала своей наставницей. А в состязании с ней на безупречном полотне изобразила ключевые сюжеты метаморфоз — сцены насилия богов над смертными. Самым частым героем выступил, конечно, отец Афины, Зевс. Оскорбившись, любимая дочь Зевса…

Изорвала она ткань — обличенье пороков небесных!
Бывшим в руках у нее челноком из киторского бука
Трижды, четырежды в лоб поразила Арахну. ^{2Овидий. Метаморфозы, перевод С. В. Шервинского.}

И, как известно, не позволив Арахне повеситься, превратила ту в паучиху:

Стала мала голова, и сделалось крохотным тело.
Нет уже ног, — по бокам топорщатся тонкие ножки;
Все остальное — живот. Из него тем не менее тянет
Нитку Арахна — паук продолжает плести паутину.

Паучиха — сама себе и пряха, и ткачиха, ей не нужно пряслице — она сама себе прясло, ей не нужен станок — достаточно двух стен. К известию, говорили в моем детстве, когда встречали бегущего по стене паучка. Мой дом построили больше ста лет назад, оттого в квартире много пауков. Весной они вылупляются или просыпаются и начинают распускать свои нити по всем углам. Пока они плетут и охотятся, я, из почтения к гордячке и правдорубке Арахне, пауков не тревожу, потом только, ближе к осени, когда они покидают тенеты, я собираю лохмотья паутины трубкой пылесоса. 

Додо: шов

Осенью 1837 года разбитая смертью любимого поэта и близкого друга, поэтесса и хозяйка салона Евдокия Ростопчина велит собрать детей и своего бульдога для переезда в село Анна Воронежской губернии. Туда, в Анну, душеприказчик Пушкина, Василий Жуковский, пришлет ей неначатую недавно погибшим Пушкиным тетрадь. Жуковский приложит настойчивую записку с тем, что Ростопчина, как никто другая, сможет тетрадь заполнить. И добавит: пускай этот год уединения будет истинно поэтическим годом вашей жизни. Возможно, именно в этой тетради Ростопчина запишет «Двойные рамы», «Зимний вечер», «Три поры жизни» и другие мои любимые стихотворения.

Впервые за долгие годы своей жизни Евдокия Ростопчина окажется вдали от света и, главное, от интриг и любовных мучений. Это долгое путешествие не сравнить с минутами одиночества, доступными русской дворянке середины XIX века. Я не могу припомнить примера из литературы, в котором девушка или женщина находилась одна: няньки, гувернантки, гости, обеды, балы. Милыми умениями — музыкой, вышиванием, чтением романов — дамы обязаны были развлекать общество. В степном уединении Ростопчина встретится, наконец, со своей отцветшею душой.

Она получит еще одно письмо, уже от близкой подруги, фрейлины императорского двора Александры Осиповны Смирновой-Россет:

…и если подумать, что ты теряешь в таком одиночестве года, два лучших года в жизни женщины, то становится понятным чувство меланхолии, заставляющее тебя писать, ты должна воспользоваться этими двумя годами, потерянными для общества, но которые не должны быть потеряны для женщины-поэта. 

Женщина, чьи годы теряет Ростопчина, — шовчик, скрепляющий края социальных полотен, зацепи его уголком лезвия — обречешь на распад и соседние. Но стежок — вещь заменимая, главное — успеть поймать нитку иголкой или крючком, не дать распуститься и, ключевое, чинить так, чтобы спрятать следы бывшего распада.

Вместе с неначатой тетрадью Пушкина Жуковский нашел черновик переложения из Горация «К Мельпомене», известный как «Памятник». Горация до Пушкина переводили Ломоносов, Востоков и Державин, но только Пушкин использует эпитет нерукотворный. «Памятник» Жуковский издаст в 1941 году. В рукотворности силен смысловой оттенок ремесленного производства, Пушкин, как романтик, не мог этого не иметь ввиду. Другая современница Пушкина и Ростопчиной, Каролина Павлова, напишет «приговор» женскому поэтическому творчеству, где назовет свой грустный стих святым ремеслом. Я не могу быть уверена, но что-то мне подсказывает, что именно эта нить русской поэзии протянется в Серебряный век к поэтессам-модернисткам; они, как пишут исследователи, для выражения своего лирического Я будут использовать метафоры плетения, прядения и шитья.

Но, пока Жуковский пытается разобрать каракули Пушкина, одиноко живущая в глуши Ростопчина пишет стихотворение «Недоконченное шитье», в нем свидетеля жизненных потрясений, свой недошитый коврик, она называет памятником.

Жюстин: сниппер

Заглавный и мой любимый кадр из фильма «Меланхолия» Ларса фон Триера: свадебное платье и ноги Жюстин опутаны мертвыми лозами нитей, но Жюстин, вопреки обратной тяге, силится бежать. Нити здесь обязаны быть метафорой затяжной депрессии, удерживающей Жюстин от жизни женщины, в том понимании этого слова, которое использует адресантка Евдокии Ростопчиной. Кажется, вот-вот, Жюстин выпутается и нырнет между зубцами бердышка, полотно жизни наконец разгладится. Но лицо и последние силы Жюстин обращены к свету Меланхолии. Имея это в виду, могу ли я считать путаницу мускулистых нитей силками депрессии?

Я боялась прабабку Ольгу: ее злых водянистых глаз и хлопьев дерматита на ярко-розовом подбородке. Она родила пятерых или шестерых детей, долго мучительно болела — диабет, псориаз и, конечно, — беспросветная депрессия. Она жила в деревенском доме и сучила пряжу, собачья шерсть воняла. Ольга требовала, чтобы старшую внучку — мою мать — назвали в ее честь, но этого не случилось. О том, чтобы назвать Ольгой меня, не было и речи. Это невплетение Ольги в мою мать стало началом разлада моей бабки с большой семьей. Но то, что лежачая, утратившая память Ольга из всех родственников, кто приходил к ее постели, узнала только мою мать, внучку, не названную ее именем, теперь мне кажется закономерным.

В детстве я видела прялку, изобретение времен, когда человек учился держать скот, ткать и шить одежду. Рассматривая в памяти примитивную роспись на лопасти янтарного цвета, я испытываю горделивое восхищение.

Я,

последняя женщина бронзового века,

стою на срезе полотна.