«Обомлела богиня прекрасная»:
как и зачем мы читаем «Одиссею» сегодня

Филолог и преподаватель Екатерина Баева разбирает переводы «Одиссеи», рассказывает, почему для этой поэмы так важен ритм, и заодно объясняет, как так вышло, что мы до сих пор не можем оторваться от истории про мужчину, у которого в жизни все сложно.

С Гомером долго ты беседовал один,
Тебя мы долго ожидали,
И светел ты сошел с таинственных вершин
И вынес нам свои скрижали, —

писал Пушкин Гнедичу, осуществившему ставший каноническим перевод «Илиады» на русский язык. В век нынешний с отцом европейской литературы каждый беседовать горазд; довольно регулярно появляются новые переводы на разные языки, а уж к анонсированию экранизации «Одиссеи» Кристофером Ноланом и вовсе стало уместным говорить о моде на Гомера.

Например, на русском языке в XXI веке появилось три новых перевода «Одиссеи» — Максима Амелина, Александра Сальникова и Григория Стариковского. (Последний вышел совсем недавно в издательстве «Носорог» в таком красивом оформлении, что иметь его в домашней библиотеке кажется не прихотью, а сущей необходимостью.)

Абсолютным международным хитом стала «Одиссея» Эмили Уилсон (2017) — и даже не потому, что это первый перевод знаменитого эпоса на английский, выполненный женщиной. (Кстати, в одном из недавних интервью Кристофер Нолан упомянул, что читал именно перевод Уилсон, что, конечно, добавило книге популярности.) Уилсон предложила свою стратегию — впрочем, не новую, до нее такой трюк уже выполняли поэты в ХХ веке — и использовала при переводе не гекзаметр, а пятистопный ямб. Это размер, ритмически наиболее близкий английскому языку. В ритме ямба — два удара, один короткий, другой длинный, — бьется сердце, пятистопным ямбом написаны все великие произведения Шекспира, «Потерянный рай» Мильтона, «Тинтернское аббатство» Водсворта, «Ода к греческой вазе» Китса, «Улисс» Теннисона и другие знаковые произведения англоязычной литературы. Помимо знакомого ритма, Уилсон выбирает и лексику, понятную современному читателю, — это принесло ей признание широкой публики (например, аудиокнига, начитанная актрисой Клэр Дэйнс, тоже долго держалась в топе продаж) и резкие отзывы хардкорных филологов-классиков, возмущенных словами типа «канапе».

Григорий Стариковский, возможно, и обходится без «канапе», но в целом его «Одиссея» тоже ощущается как текст современного автора — и это, конечно, плюс. Главная ценность гомеровского эпоса — во вневременности описанных в нем жизней, но ее не так-то просто прочувствовать, пробираясь сквозь возвышенную лексику «древних» переводов. С этой точки зрения новый текст, безусловно, будет ближе и понятнее; его вообще легко разобрать на короткие цитаты для мемов, рабочей переписки или чатика с подружками:

«Я остался на месте, ждал, что, может быть, кто-нибудь / явится из героев, которые умерли прежде» (когда все ушли в отпуск, а надо сдавать отчет),

«угощенье готовьте проворно» (села в такси, выезжаю),

«но будь по-твоему, отвечу тебе на расспросы» (а ты че? а он че?),

«обомлела богиня прекрасная» (прочитала новости, а также универсальная реакция на любое сообщение).

«Одиссея», как мы уже упомянули, написана гекзаметром — это самый употребительный, самый распространенный размер античной поэзии, впервые зафиксированный письменно именно в гомеровских поэмах и ставший благодаря Гомеру и его последователям главным — как бы сейчас сказали, культовым — размером эпической поэмы. В наиболее общем понимании гекзаметр — это стих (или обывательски «строчка») из пяти дактилей (один долгий гласный, два кратких) или спондеев (два долгих гласных) и одного спондея или хорея (один долгий, один краткий) в последней стопе. Возможно, у вас уже помутнело в глазах и в голове зазвучал голос Глеба Орловича из «Покровских ворот» («Фалехов гендекасиллаб…»), но постойте, сейчас объясним, зачем нам эти тонкости.

Русская система стихосложения — силлабо-тоническая, то есть для создания ритма важно количество ударных и безударных слогов и их комбинации (в античной метрике главную роль играла долгота гласных). Упрощенно, все стихи, написанные классическими размерами, легко декламировать вслух: уже первая строка задает ритм, который интуитивно воспроизводится дальше и дальше.

«Одиссея» в переводе Жуковского написана гекзаметром, «Одиссея» Эмили Уилсон — ямбом, а Григорий Стариковский использует тактовик — тонический размер (где в расчет берутся только ударные слоги), с интервалом между ударениями переменной величины — от одного до трех слогов. Снова упростив, скажем, что декламировать Гомера в переводе Стариковского очень сложно: с неравным количеством безударных слогов между ударными вы все время будете спотыкаться, пытаясь уловить ритм, которого, в чистом виде, там и нет.

Вот для примера простой фрагмент из перевода Эмили Уилсон; даже если ваш английский не слишком хорош, прочитать его вслух не составит труда. Калипсо уговаривает Одиссея остаться с ней на острове, ведь она явно красивее и выше его смертной жены:

Well then, good-bye! But if you understood
how glutted you will be with suffering
before you reach your home, you would stay here
with me and be immortal — though you might
still wish to see that wife you always pine for.   
And anyway, I know my body is
better than hers is. I am taller too.
Mortals can never rival the immortals
in beauty.

А вот тот же фрагмент в переводе Стариковского (5: 211–213):

Говорю, что обличьем и телом я, несомненно,
не хуже, чем Пенелопа, ведь не годится женщине
смертной с богинями меряться видом и статью. 

Там, где у Уилсон нарочитая простота, которая вызывает такие полярные отклики, у Стариковского — почти прозаический ритм, но по-прежнему возвышенная лексика.

Сейчас в российских книжных магазинах вы найдете еще две «Одиссеи» — Василия Жуковского и Викентия Вересаева. Перевод Жуковского (1848–1849) сразу после выхода стал сенсацией и широко обсуждался и критиками, и читателями. Жуковского хвалили за «выразительность и живость языка перевода, его эстетическое обаяние» ^{1См. статью: Савельева О. М. К развитию традиции «Русского Гомера»: о новых переводах поэм Гомера.}
, но ругали за неточность в реалиях (невестка, горница, даже хрусталь и прочее), за романтизм, сентиментальность и тень христианской морали. (Это, впрочем, не помешало переводу Жуковского стать самым популярным у широкой публики изданием.) В изданном лишь посмертно тексте Вересаева (1953) есть все, чего нет у Жуковского: точность, близость к оригиналу, сдержанность. Пожалуй, это тот самый Гомер, которого хочется декламировать и учить наизусть.

Сравним для наглядности еще три фрагмента, на этот раз из доступных русских переводов. Это начало девятой песни:

Жуковский:

Кончил. Ему отвечая, сказал Одиссей богоравный: 
«Царь Алкиной, благороднейший муж из мужей феакийских, 
Сладко вниманье свое нам склонять к песнопевцу, который, 
Слух наш пленяя, богам вдохновеньем высоким подобен. 
Я же скажу, что великая нашему сердцу утеха 
Видеть, как целой страной обладает веселье; как всюду 
Сладко пируют в домах, песнопевцам внимая; как гости 
Рядом по чину сидят за столами, и хлебом и мясом 
Пышно покрытыми…»

Вересаев:

Так отвечая ему, сказал Одиссей многоумный: 
«Царь Алкиной, между всех феакийских мужей наилучший!
Как мне приятно и сладко внимать песнопеньям прекрасным
Мужа такого, как этот, — по пению равного богу!
В жизни, я думаю, нет свершений приятней, чем если
Радостью светлой сердца исполнены в целом народе,
Если, рассевшись один близ другого в чертогах прекрасных,
Слушают гости певца, столы же полны перед ними
Хлеба и жирного мяса…»

Стариковский:

Одиссей прозорливый промолвил в ответ Алкиною: 
«Алкиной, повелитель, между народами славный,
слушать певца такого, как этот, — воистину
прекрасное дело, он голосом сходен с богами;
не бывает, говорю, исхода радостней,
чем веселье, овладевшее каждым пирующим:
гости в комнатах слушают песнопевца,
рассевшись рядами; столы завалены мясом
и хлебом…»

Интересно, что у нас есть возможность понаблюдать за творческим процессом Стариковского: в журнале «Интерпоэзия» опубликован вариант перевода 2014 года:

Стариковский, Версия 2014 года (опубликовано в журнале «Интерпоэзия»):

Одиссей прозорливый промолвил в ответ Алкиною: 
«Алкиной, повелитель, между народами славный,
слушать подобного песнопевца — воистину
прекрасное дело (он голосом сходен с богами),
ведь не бывает, говорю, исхода радостней,
чем веселье, когда оно завладевает всеми
(гости в комнатах слушают песнопевца,
рассевшись рядами; столы завалены снедью,
мясом и хлебом)…»

Но хватит о переводах, зачем вообще нам этот Гомер? Почему кого-то в XXI веке должна волновать история токсичной маскулинности, сказ про (окей, неплохого) кризисного менеджера, который, возвращаясь из длительной командировки, угробил весь свой персонал, зверски убил всех, кто проявлял интерес к его жене, при этом изменяя ей со всякими высокими богинями, газлайтил всех родственников, а вернувшись домой и добившись наконец своего, снова уехал по делам?

Andra, первое слово «Одиссеи», как бы предвещает поэму о «человеке». Это и история о Человеке вообще: ведь стремление героя к славе, богатству и знаниям, его путешествия и приключения, его непримиримое решение вернуться к семье — все эти темы близки и понятны человеку любой, кажется, эпохи. С другой стороны, «Одиссея» — это история вполне конкретного, хоть и не вполне понятного человека. Каков он, этот человек? Эмили Уилсон — вполне в современном духе — и вовсе называет его complicated (сложный; да, «все сложно», господа). Совершенно точно известно, что он «хитроумный» и «многоопытный». Все остальные эпитеты читателю предлагается придумать самому.

Структуры поэмы такова, что напоминает известный мем про стайку лис, слушающих сказку про Колобка. «…И тут навстречу ему…» — «Лиса? Лиса?» Сначала об Одиссее рассказывает кто угодно, только не он сам, а когда микрофон попадает в руки к главному герою, то и там нужно очень внимательно следить, какую лапшу и с какой целью он вешает вам на уши.

Например, возьмем близкую, опять-таки, любому человеку романтическую линию. Если читать поэму как историю человека, который отвергает предложенное Калипсо бессмертие, чтобы покинуть дивный остров и вернуться домой, к своей смертной жене на свою скалистую Итаку, то получится вечная история о благородном выборе. Не забываем, что особый интерес к Одиссею проявляют не только женщины, но и богини и чудовища. Они хотят а) удержать Одиссея рядом с собой, б) женить его на себе, в) сожрать его, если это единственная доступная опция. Все женские персонажи поэмы, кроме смиренно ждущей Пенелопы, ставшей в западном искусстве символом верной жены, представляют для Одиссея опасность. Опасна не только высокая и красивая Калипсо (не виним Одиссея ни разу, это все волшебные чары, в доказательство своей верности вечерами он плачет на пляже, тоскуя по дому), но и юная дочь Алкиноя Навсикая: едва-едва вырвавшись из эротического плена, победив морскую стихию, так легко было бы жениться на энергичной царевне и не вспоминать ни о какой тоскующей жене.

«Одиссею» можно рассматривать и как игру на выживание. Наш сообразительный герой всегда умудряется остаться в живых, несмотря на самые невероятные, самые жуткие испытания. В мире «Одиссеи» повседневное удивительным образом соседствует с мифическим: только что вы с товарищами жарили барана и пели песни, как вдруг из-за угла вышел циклоп и съел на ужин твоих товарищей, даже не пожарив. Важно, что «Прекрасный, выносливый» Одиссей никогда не сдается. Он, по своим собственным скромным словам, «не худший соперник в любом состязанье» (уже к середине поэмы любому станет понятно, что ни в какие состязанья с Одиссеем лучше не вступать). Он храбр и честолюбив, иногда до дури тщеславен, справедлив, темпераментен, азартен и иногда совершенно безжалостен. Он может порыдать на пиру, слушая рассказы о собственных мытарствах. Он не хладнокровно, но пожертвует часть команды морскому чудовищу, чтобы спасти других. Он так, зараза, любопытен, что не может залить себе уши воском и пропустить песни сирен. Он муж, отец, любовник, друг, царь, предводитель, воин; он также обманщик и грабитель; он — единственный, кто вернулся из царства мертвых живым.

Конечно же вы хотите узнать,

как у него это получилось.